• Журавли Расул Гамзатов
  • -
  • Дмитрий Хворостовский
00:00 / 00:00

Лучше - в гордой нищете,

Чем с позором на щите.

Лучше - улицу мести,

Чем у подлости в чести.

Лучше - злоба от врага,

Чем кусок от пирога.

Лучше - с славою расчет,

Чем без Родины почет.

     АНАТОЛИЙ  КАЛИНИН

     Анатолий Калинин был  светлым, чистым и бесконечно добрым человеком, о чем говорят все, видевшие его хотя бы раз. Он располагал к себе собеседника, а главное - умел выслушать, искренне посочувствовать, а если требовалась помощь, то и помочь. Всегда. Чаще делом, чем словом. Хотя и слово калининское значило много.

    Калинин поселился на хуторе Пухляковском в 1946 году, сменив гимнастерку военного корреспондента "Комсомольской правды" на штатский костюм. Он был одним из лучших военных корреспондентов, освещавших события не из тыла, а из окопов. Уже в 1944 году о молодом писателе заговорили сначала в стране, а потом и во всем мире. С выходом в свет романа "На юге", опубликованного журналом "Новый мир", с каждым годом все ярче разгоралась звезда его таланта. Калинина слава заботила мало, ему хотелось писать о тех людях, в гуще которых он жил, то есть о казаках и казачках, о нелегкой судьбе всего казачества, пережившего геноцид расказачивания и дальнейших преследованиях, выпавших на их долю. 

      Произведения Анатолия Калинина переведены на языки бывших союзных республик, а также на английский, китайский, хинди, французский, испанский, немецкий... В Советском Союзе его повести и романы издавались миллионными тиражами., переносились на экран, на театральные подмостки. Книги Калинина обсуждали в рабочих коллективах, слали писателю письма с благодарностью, с пожеланиями написать продолжение того либо иного романа.

Но он не работал по заказу. Только по желанию. И, конечно же, вдохновению. Никогда Калинин не подстраивался под диктуемые цензурой условия, не подписывал коллективных писем осуждения, за что, конечно же, его не жаловали власти. Особенно областные, которые он часто и не без причины критиковал в своих очерках на страницах "Правды", "Известий", других центральных газет.

      Мне не впервой в опале быть

      При всех без вычета режимах,

      В неуправляемых ходить

     И уклоняться от зажимов, -

 

сказал как-то между прочим Анатолий Калинин

       Что касается земляков, любили они и продолжают любить "нашего писателя" особой - верной и неподкупной - любовью, подчас делая из него чуть ли не святого.

 

Главное достояние Донского края – люди, проживающие на берегах великого Тихого Дона. Именно они и составляют славу нашего Отечества, его гордость, силу. Ими гордится вся наша страна. После Шолохова, бесспорно, особым уважением пользуется творчество нашего п земляка исателя Анатолия Калинина.

       Анатолий Вениаминович Калинин родился 22 августа 1916 года, в станице Каменской, ныне город Каменск-Шахтинский Ростовской области. Детство и юность писателя прошли на Дону. Отец у Калинина - сельский учитель, новочеркасский казак, мать - каменская казачка из рода Чеботаревых. Дед по отцовской линии пел в соборе в казачьем войсковом хоре, у него был редкий низкий бас - профундо… С раннего детства  вокруг все пели - мать и отец, знакомые учителя, сами дети. Калинин вырос в истинно казачьей среде, воспринял многие традиции и обычаи своих предков и тоже замечательно пел казачьи песни своим красивым высоким тенором. 

       «Я помню время, когда слово «казак» в стране считалось чуть ли не ругательным и его старались не произносить. Но я никогда не скрывал своего происхождения. В какой-то степени я им козырял», - вспоминал Калинин. Он считал, что возрождение казачества, его традиций, его уклада жизни началось еще на полях Великой Отечественной. Уже в 1943 году Калинин опубликовал статью «Донские казаки». Именно с подписания указа Сталина о создании Донского казачьего корпуса, по словам писателя, были забыты все распри и казаки пошли на защиту Отчизны. «Казачество во все времена было хребтиной России, - говорил писатель, - И я бы не сказал, что у нас в стране не любят казаков. Народ разбирается… А в том, что сегодня на Дону тихо, есть немалая заслуга и казачества». В то же время Анатолий Калинин был против раскола казаков на «реестровых» и «нереестровых». Он считал это очередным этапом расказачивания.

      Еще пионером  Аанатолий Калинин стал писать заметки и целые статьиписать в газеты «Ленинские внучата» и «Пионерская правда» - о сельской жизни, о первых колхозах на Дону, о нередко встречающихся несправдливостях по отношению к простым людям, перегибах в делении на так называемых красных и белых. 

      В 1930 году, подростком, он ездил по хуторам и станицам Дона с рабочей колонной, агитировавшей казаков и казачек вступать в колхозы. В 1931 году вступил в комсомол и начал работать в районных и областных газетах на Дону, Кубани, в Кабардино-Балкарии. С 1935 года – собственный корреспондент «Комсомольской правды» в Кабардино-Балкарии, Армении, Крыму, на Украине, снова на Дону. В качестве военного корреспондента своей любимой "Комсомолки" Анатолий Калинин ушел добровольцем на фронт в июне 1941 года, в основном освещая бои из окопов на фронтах южного направления.

       Первая книга Анатолия Калинина вышла в 1940 году. Это был роман «Курганы», посвященный колхозной нови в казачьем крае. Он пришел в литературу, хорошо зная то, о чем пишет: крестьянский труд, казачий быт, народный язык. Крестьяне, колхозники-казаки, надевшие по призыву Родины солдатские шинели, стали главными героями произведений А. Калинина в годы Отечественной войны. Он посылал в газеты очерки из-под Ростова, Моздока, Сталинграда, Крыма... В 1943 году в Ростове была опубликована книга очерков Калинина «Казаки идут на Запад». Журнал «Новый мир» в 1944 году напечатал роман «На Юге», в 1945 – «Товарищи».

      После войны А. Калинин поселился в хуторе Пухляковском на Дону. Очерки Калинина о людях донских станиц и хуторов - «Неумирающие корни», «В тылу отстающего колхоза», «Лунные ночи» - начинали галерею героев, которые прошли потом через большинство произведений писателя. В 1953 году в «Правде» увидел свет очерк «На среднем уровне». Это был смелый, злободневный разговор писателя о проблемах деревни, о стиле партийного руководства. Сам писатель говорил об этом так: «С очерка «На среднем уровне» и последовавшего за ним очерка «Лучные ночи» и начинаюсь я, в чем совершенно твердо уверен как писатель... Эти очерки укрепили меня в сознании важности и необходимости того, о чем пишу. Был огромный поток читательских писем, обязывающих, но и окрыляющих...». В 1962 году был опубликован роман А. Калинина «Запретная зона» (книга первая), посвященный строительству Волго-Донского канала. В этом произведении поставлены проблемы формирования нового человека, вскрыты и осуждены явления, которые нельзя примирить с совестью, честью, достоинством человека. Главный герой романа Греков – один из тех честных и абсолютно лишенных корысти партийных работников, которые после войны успешно руководили восстановлением разрушенного народного хозяйства.  

       Настоящая слава пришла к Калинину с публикацией повести, которая впоследствии обросла новыми героями и превратилась во всенародно любимый роман «Цыган». «Образ Будулая появился у меня в тот момент, когда командир казачьего корпуса Селиванов привел меня в госпиталь, где вручали орден Красной Звезды храброму цыгану-разведчику Ищенко. Тогда я еще не знал, что буду писать роман «Цыган»… А до этого, когда мы отступали под Малой Белозеркой, я видел цыганскую раздавленную кибитку. Мне рассказали, что какая-то украинская женщина взяла оставшегося в живых младенца… Потом, когда я переехал в Пухляковку, через некоторое время здесь поселился кузнец-цыган. Звали его Иваном Васильевичем, жену Галей, а младшего брата – Будулаем», - вспоминал об истоках романа сам автор... 

                               Евгений Чекрыгин

Я не хитрый,

Я не мудрый

И уже не чернокудрый -

Я седой

И утомленный,

Но еще в тебя влюбленный.

Я все тот же,

Как когда-то:

И смешной,

И неумелный...

Это жизнь другая чья-то

Мимо окон пролетела.

И вот оно опять передо мной, перекипающее под ветром вороненой рябью стремя Дона...  

                                       АНАТОЛИЙ КАЛИНИН

Я в руки взял

Румяный хлеб донской.

Он был высокий,

Лакомый,

Пшеничный...

Такой простой,

И все же необычный -

И сельский,

И ростовский

Городской.

Я нес его,

Он пахнул тихим Доном

И южным полем,

Пряным и зеленым...

А память мне

Вернула дни невзгод:

Горбушка хлеба,

Сорок пятый год...

     АНАТОЛИЙ  КАЛИНИН

Увы, пока не отменяют

Давно начертанный закон:

Ты здесь - в тебе души не чают,

А с глаз долой - из сердца вон.

Пока твои пороховницы

Не все исчерпали друзья,

С тобой не шутит и милиция,

Поскольку знает, что нельзя.

Пока твой конь еще резвится,

Уздой серебряной звеня,

Какой девице не приснится

Хозяин этого коня?!

И кто по лестнице крученой

Или на лифте скоростном

Не вознесет тебе бочонок

С позолоченным казаком.

Но стоит только оступиться

Или с запинкою польстить,

Как слава может отступиться,

А то еще и отомстить.

И здесь же сразу из забвенья

Всплывет коварный афоризм,

Что вверх те самые ступени

Ведут, которые и вниз.

     АНАТОЛИЙ  КАЛИНИН

В пылу горячих наслаждений,

Под бурный плеск сердцебиений,

Тебя несущих прямо в рай,

Смотри, себя не потеряй.

         АНАТОЛИЙ КАЛИНИН

Люблю раздумья на рассвете.

Когда и славу, и позор

Все-все на дремлющей планете

Объемлет твой бессонный взор.

       АНАТОЛИЙ  КАЛИНИН

                        НАГРАДЫ  АНАТОЛИЯ  КАЛИНИНА

ОРДЕН КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ №148098, 27 июля 1942 года.

ОРДЕН ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1-й СТЕПЕНИ №280917, 24 октября 1944 года.

ОРДЕН ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 2-й СТЕПЕНИ №1161070, 27 июля 1946 года.

ОРДЕН ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ №0508496, 20 августа 1966 года.

ОРДЕН ЛЕНИНА №412947, 2 июля 1971 года.

ОРДЕН ОКТЯБРЬСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ №78491, 20 августа 1976 года.

ОРДЕН ЛЕНИНА №451609, 16 НОЯБРЯ 1984 года

ОРДЕН ЛЕНИНА №459595, 21 МАРТА 1986 года.

ИМЕЕТ МНОГО МЕДАЛЕЙ. ЗВЕЗДУ ГЕРОЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА НЕ ПОЛУЧИЛ, ХОТЯ ИМЕЯ ТРИ  ОРДЕНА ЛЕНИНА ДОЛЖЕН БЫЛ ПОЛУЧИТЬ ЕЕ С ПОДАЧИ ВЫСОКОГО НАЧАЛЬСТВА. ОДНАКО КАЛИНИН НИКОГДА НЕ ЛЬСТИЛ И НЕ УГОДНИЧАЛ ВЫСОКИМ ЧИНАМ. ПРОСТО НЕ УМЕЛ ЭТОГО ДЕЛАТЬ. А ПОТОМУ СОХРАНИЛ СВОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ДОСТОИНСТВО И ИСКРЕННЮЮ ЛЮБОВЬ НАРОДА, КОТОРОМУ СЛУЖИЛ ВЕРОЙ И ПРАВДОЙ. БЫЛ ДЕПУТАТОМ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА РОССИИ БОЛЕЕ 25-ТИ ЛЕТ. К НЕМУ НЕ ЗАРАСТАЛА НАРОДНАЯ ТРОПА.

                КРАТКИЙ  ПОСЛУЖНОЙ  СПИСОК

 

   Работал с 1933 года литсотрудником в редакциях районных газет  ЗНАМЯ КОММУНЫ 1932 год в Новочеркасске Ростовской области, КРАСНОЕ ЗНАМЯ в станице Отрадной Краснодарского края.  В редакции газеты СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ КАБАРДИНО-БАЛКАРИЯ 1935 год. С 1936 года - собственный корреспондент газеты  КОМСОМОЛЬСКАЯ  ПРАВДА в ряде республик и областей - Кабардино-Балкария г. Нальчик, Армения г. Ереван, Украина г. Киев и г. Севастополь, Ростовская область, г. Ростов-на-Дону, Новочеркасск. С 1941 по 1945 годы - военный корреспондент на ряде фронтов - Южный, Северо-Кавказский, 3-й Украинский.

    Депутат Верховного Совета РСФСР с 6-го по 11 созывов включительно, член комиссии по Иностранным делам Верховного Совета РСФСР.

                                                                                                                    АВТОБИОГРАФИЯ

 

 

       Давно известно, что наиболее объективной автобиографией писателя являются его книги, со страниц которых личность автора, даже если им не написано о себе ни строки, выступает  независимой от  его самооценки.

      Родился я 22 августа 1916 года в станице Каменской и совсем не помню того времени, когда отец с матерью учительствовали поблизости от нее в хуторе Березовке. Но черты и факты последующей жизни в слободе Тарасовской, в городе Миллерово с годами начинают  всплывать в памяти все более четко. Лишь недавно, проезжая по пути с Нижнего на Верхний Дон через Березовку, узнал я и запомнившуюся по семейной фотографии школу, при которой жила наша семья. Из рассказов отца и матери знаю, что в то время не раз выступал в здании Березовской школы перед казаками своей артбатареи Федор Подтелков, будущий первый председатель Донсовнаркома. Во время одной из таких сходок два офицера намеревались застрелить его, но казаки обезоружили их.

       Как-то особенно дорого было узнать, что и теперь еще в Березовской школе учатся дети. Правда, по летнему времени она была закрыта на замок, лишь заглянув в окна, можно было увидеть только что побеленные стены, покрашенные полы – к новому учебному году. Знакомая картина – потому что и в других местах мы всегда жили при школах.

      Из примет  более позднего детства остались в памяти пожары и колокола, четыре врезанных заревом в ночное небо крыла ветряка за Тарасовской и тягучий набат, возвещающий об очередном налете белой банды. У двора стоит  волревкомовская тачанка, отец надевает свою черную кожаную куртку. Горели подожженные бандитами хутора, горел барак с тифозными и ранеными. Размещался лазарет для тифознобольных и в школе. Отец остриг детей под нулевку, но это не помогло: вся семья переболела сыпным тифом.

       И еще – зарево другого пожара, но уже над Миллерово, куда мы переехали в 1924 году. К арбе, на которой перевозили в город домашние пожитки, привязана была на налыгач корова, и помню, как с сестрой Любой мы голосили вслед за матерью, когда по пути она продала кому-то корову за двенадцать рублей – в городе ее держать было негде. А то, что корова спасла нас в том голодном году, когда мать ходила на менку на хутора, а в доме пекли хлеб из темной муки, смешанной с лебедой, мы помнили хорошо.

      Миллеровский элеватор, краса и гордость нашего городка, горел долго, и вместе с мазутно-черным дымом долго расстилался над степью колокольный набат. Вероятно, для той, детской, поры впечатление было не менее сильное, чем сплошные зарева оставляемых и вновь отбиваемых нами у врага городов под набат фугасных разрывов и пушечных залпов в годы Великой Отечественной войны. Но между этими ранними и поздними заревами-набатами еще должно было уместиться полжизни.

     И, очевидно, освещенные теми, первыми, заревами, из тумана со временем давности все отчетливее выступают лица, встречи. В доме у нас – и в Тарасовской, и в Миллерово, а позднее в Новочеркасске, где жили мы с 1930 года, – всегда было полно приезжавших из окрестных хуторов и станиц учителей и учительниц с привычными донскими фамилиями: Беседины, Топилины, Ступаковы, Мироновы, Гончаровы. Время было суровое, но они как съедутся, так и поют казачьи песни. Отцу, может быть, в наследство от его отца, который долго служил певчим в Новочеркасском казачьем хоре, достался хороший голос, и когда они спрягались с матерью, тоже певуньей, все другие умолкали.

       Если то, что принято называть творчеством, начинается с поисков созвучия музыки жизни с музыкой слова, то где же еще впервые и можно было вслушаться в это созвучие, если не в народной песне. «Конь боевой с походным вьюком», «Поехал казак на чужбину далеку», «Ехали казаки со службы домой», «Из-за леса, леса копий и мечей»… – еще десятки, если не сотни донских песен знали отец с матерью. Но постепенно в мое детство входили и другие песни: вместе с красноармейцами, с которыми мать занималась в кружках ликбеза.

      А в 1928–1930 годах участникам синеблузных «живых газет» приходилось и самим сочинять песни, столь же пылкие, сколь и наивные. Но стоит ли теперь наотрез отказываться, что это тоже могло при­учить вслушиваться в слово.

      Входили в жизнь стихи Маяковского – и тоже, очевидно, больше всего этим созвучием музыки слова музыке времени. И я не помню, чтобы тогда сколько-нибудь чужеродным показалось это только что прочитанному «Евгению Онегину» и Некрасову, которого впервые открывал нам в Миллеровской школе наш преподаватель русского языка и литературы Алексей Иванович Белоусов, или «Казакам» Льва Толстого. Немного позже прочитаны были «Мартин Иден», «Овод», в тринадцатилетнем возрасте – и первый том «Тихого Дона».

     Не одно и то же впервые прочесть «Тихий Дон» в тринадцать-четырнадцать лет или перечитывать его в тридцать, в сорок и в пятьдесят. Но мне уже приходилось писать, что непреходящая юность образов, созданных воображением художника, и есть удел истинного таланта.

     А вскоре, уже в Новочеркасск, приходит «Роман-газета» с «Поднятой целиной». В тот самый Новочеркасск, который прежде назывался центром казачьей Вандеи и который теперь стал одним из центров коллективизации в казачьей степи. В бывшем атаманском дворце помещается штаб этой коллективизации – райком партии. И секретарь райкома А. Т. Васильев в своей кубанке, в кожанке, своим смуглым скуластым лицом вдруг может напомнить то Давыдова, то Нагульного. А редакция новочеркасской газеты «Знамя коммуны» то и дело командирует своего самого юного сотрудника, еще «пионер-комсомольца» с красным галстуком, с кимовским значком, в окрестные станицы Грушевскую, Бессергеневскую, Старочеркасскую, на хутора Мишкин, Каныгин… И потом, уже в 1933 году, редакция отрадненской районной газеты «Красное знамя» посылает его в кубанские станицы Преградную, Попутную, Надежную, Спокойную, в которых спокойствием и не пахло. Бушует казачья степь. А вокруг по горизонтам ее стоят курганы. Так почему же, взявшись не за что-нибудь иное, а сразу за роман, так прямо и не назвать его – «Курганы»? Нет, даже «Лазоревые курганы», но все же от  слова «лазоревые», хоть и жаль, приходится отказаться. Надо было бы отказаться и вообще от этого желания написать роман, потому что пишется он, что называется, под гипнозом «Поднятой целины». Но и сил отказаться уже нет.. К тому же А. С. Серафимович, к которому посылают на рецензию рукопись романа из литконсультации издательства «Молодая гвардия», приглашает двадцатилетнего автора его, приехавшего в Москву, к себе домой и, с жадностью всматриваясь в его скуластое лицо, не только подписывает ему на память «Железный поток», но и вручает написанный химическим карандашом отзыв о романе, хотя и с критическими упреками, но, в общем-то, как говорится, положительный. Надо было бы больше вчитываться в критические замечания на полях своего явно подражательного романа и, может быть, поступить с ним так, как в свое время поступил с рукописью своего В. Овечкин, который, как он рассказывал мне, услышав от товарищей похвалу: «Как у Шолохова», тут же и сжег роман. Но «Курганы» я не сжег, перед самой войной роман вышел в Ростове. Там и многие ситуации, и языковая оснастка были с чужого плеча. Не могла, конечно, не сказаться и жизнь с детства среди тех же самых людей, в той же самой языковой стихии. Должно быть, на этом в первую очередь и задержался взор А. С. Серафимовича, и захотел под завалом чужого увидеть пусть еще совсем небольшое, но свое…

      Уже много времени спустя, когда в конце 1944 года в «Новом мире» напечатан был мой второй роман, на этот  раз о казаках на войне, – «На юге», М. А. Шолохов в Ростове, в гостинице «Северная», спросил у меня: «А почему мне не показал?», больше не добавив ни слова. Но это потом значило для меня не меньше, чем обнадеживающая «путевка» А. С. Серафимовича. Останавливаюсь на этом подробно потому, что с тех пор и уверовал, что удар колокола предостерегающего не менее, если не более важен, чем колокола обнадеживающего. И тот, кто в раннее время остался глух к нему, может  остаться глухим на всю жизнь.

     На этом хотелось бы и закончить разговор о себе, предоставив читателю самому сделать выводы из того, что написано мной позднее. Скажу только, что без моих военно-корреспондентских встреч с Пятым Донским кавалерийским корпусом, пожалуй, так и не дерзнул бы принять решение поселиться после войны среди тех же казаков в хуторе Пухляковском, где живу с 1946 года. Здесь написаны очерки «Неумирающие корни», «На среднем уровне», «Лунные ночи», романы и повести «Суровое поле», «Гремите, колокола!», «Эхо войны», «Цыган», «Возврата нет», книга «Время «Тихого Дона». Из Пухляковского лишь однажды на долгий срок, почти на год, отлучался в станицу Цимлянскую, на Цимлянскую стройку, после чего была написана первая часть «Запретной зоны», романа, к которому еще должен вернуться. Не думаю, чтобы не попытался написать еще что-нибудь и на темы, связанные с Великой Отечественной войной, на фронтах которой пробыл с 1941 по 1945 годы. Не должно бы это пройти бесследно. Как и нынешняя жизнь на берегу Дона среди все тех же – и все время меняющихся – казаков: виноградарей, рыбаков, агрономов, партийных работников, других моих земляков.

 

1964 г.                                         

Не умалю я и не скрою

Свое признание в вине:

Во мне бушует голос крови,

Как хмель, бушующий в вине.

И в довершение для вас

Признаюсь я, что не иначе

Как крови яростной казачьей

И столь же красной, как лампас,

Не ус лихой и чуб кудрявый

И в шашку вросшая рука,

Иные признаки по праву

Теперь являют казака.

Мне голос крови приказал,

Его велению подвластный

Я цвет такой же, ярко красный,

Себе для знамени избрал.

      АНАТОЛИЙ  КАЛИНИН